— …и ты женишься на Свете! Это не обсуждается, Егор!
Голос отца, Кирилла Зубова, ударил, как молоток по стеклу, разбивая тишину роскошной столовой. Воздух застыл, наполненный ароматом дорогого ужина, который внезапно потерял всякий вкус.
— Ее отец, Степан Валерьевич, — наш ключ к новому проекту. Это решено. Окончательно и бесповоротно.
Егор Кириллович медленно отставил нетронутую тарелку. Ужин в их загородном доме, который должен был быть тихим семейным вечером, снова превратился в судилище, где ему отводилась роль подсудимого. Мать, Алина Геннадьевна, сидела напротив, поджав тонкие губы, молчаливо поддерживая мужа. Ее идеальный маникюр нервно барабанил по тонкой ножке хрустального бокала, выдавая внутреннее напряжение.
— А если я не хочу? — тихо, но четко произнес Егор.
— Мне тридцать лет, отец. Я не собираюсь жениться на этой кукле, чтобы ты мог построить еще один свой завод. Я не пешка в твоих шахматных партиях.
— Тридцать лет, — усмехнулся Кирилл, и в его усмешке сквозила ледяная сталь. — И ни дня из них ты по-настоящему не работал. Не строил. Не создавал.
— Ты живешь на мои деньги. Ты ездишь на моей машине. Ты дышишь воздухом, который я для тебя создал. И ты будешь делать то, что я скажу! Таков порядок вещей.
— Кирилл, не дави на него так, — мягко, но без настоящей теплоты вмешалась Алина. — Егорушка, пойми нас, родной. Света из очень хорошей семьи. Это… это правильно. Это укрепит наше положение в обществе.
— Укрепит ваше положение, — отрезал Егор, и его слова повисли в воздухе, как нож. — Я для вас не сын. Я — актив. Выгодная инвестиция. Так скажите это прямо.
— Ах, вот как? — Кирилл побагровел, его пальцы сжали край стола так, что костяшки побелели. — Ты решил поиграть в философию? В бунтующего подростка? Опоздал, сынок.
— Значит, вы хотите сделку? Вы хотите «проект»? — голос Егора дрогнул от ярости и обиды.
Он резко встал, отодвинув тяжелый стул, и схватил со стола ключи от своего автомобиля.
— Хорошо. Я женюсь. Только не на вашей Свете. Вы слышите меня? Не на ней.
— Что ты несешь? Сядь немедленно! — рявкнула мать, роняя маску фальшивой мягкости, и ее лицо исказилось гримасой гнева.
— Я женюсь на первой, кого встречу за воротами этого дома. На кассирше. На официантке. На уборщице. На ком угодно. Чтобы вы, — он обвел их обоих ледяным, исполненным боли взглядом, — навсегда запомнили этот день. Этот ваш чертов ужин.
— Я устрою вам такое представление, что ваш драгоценный Степан Валерьевич сам от вас сбежит, как от чумы.
Он развернулся и вылетел из дома, хлопнув массивной дубовой дверью так, что в старинном серванте жалобно и тревожно зазвякал хрусталь.
Егор гнал свой мощный «Майбах» по ночному городу, не разбирая дороги, поворачивая наугад. Он был зол, унижен и, в самой глубине души, смертельно напуган. Они всегда им управляли. Всю его жизнь, с самого детства. Он был не сыном, не личностью, а самой дорогой и выставочной вещью в их идеальном, холодном доме.
Внезапно машина дернулась, заглохла и встала посреди незнакомого спального района. Он ударил кулаком по рулю. Бензин. Он забыл заправиться, ослепленный яростью. Теперь он стоял среди дешевых многоэтажек, под тусклым светом фонарей, в обрамлении моросящего осеннего дождя. В ста метрах горела желтоватая вывеска «Кафе ‘Уют’». Без особой надежды, он направился туда.
Внутри пахло сладкой выпечкой и чем-то кисловатым, подгоревшим кофе. За стойкой девушка в простом синем фартуке пересчитывала монеты из кассы, ее спина была напряжена.
— Мы закрыты, — сказала она, не поднимая головы, ее голос был безразличен и устал.
— Мне нужен… неважно. Что-нибудь. Кофе. Чай. Все равно что, — пробормотал Егор.
Она наконец посмотрела на него. На ее лице не отразилось ничего. Ни удивления от его дорогого пальто и часов, ни интереса. Только глубокая, копившаяся годами усталость. И еще что-то… какая-то мгновенная, почти незаметная неприязнь.
— Я говорю, мы закрыты. Касса снята. Я уже все подсчитала.
— Я заплачу, — он автоматически вытащил пачку купюр, привычный жест, решавший все его проблемы.
Девушка усмехнулась, и в этой усмешке не было ни капли веселья.
— И что я с ними сделаю? Себе в карман положу? Увольте. Принципы, знаете ли, бывают и у нас, простых смертных.
— Меня Маша зовут. И я уже иду домой. Устала.
Егор опешил. Ему никогда в жизни так не отвечали. Никто.
— У вас… сломался кто-то? — спросила она, кивнув в сторону окна, где виднелся его заглохший автомобиль.
— Бензин кончился, — буркнул он, чувствуя себя нелепо.
Маша вздохнула, словно ожидала именно этого.
— Понятно. «Принц на час». Ладно.
Она скрылась в подсобке и вернулась с небольшим потертым термосом.
— Вот. Тут чай. Горячий еще. Берите.
— Спасибо… я… денег не надо? — растерянно спросил он.
— Денег не надо, — повторила она, протягивая ему термос. — А с машиной… вон, таксопарк за углом. Может, помогут с канистрой. Там мужики свои, не обманут.
Егор смотрел на нее. Простая. Уставшая. С ямочками на щеках, которые проступали, когда она не хмурилась.
И она только что отказала ему в самой унизительной для него манере — просто, без лести или страха, как равному. Как ребенку, которому указывают дорогу.
— Я… — начал он, чувствуя, как старый мир рушится под ее спокойным взглядом. — Как насчет ужина? Прямо сейчас. Я заплачу, — снова сказал он, не в силах найти других слов.
Маша рассмеялась, но смех ее был коротким и сухим.
— Вы серьезно? Я работаю по двенадцать часов. Я хочу спать, а не смотреть, как вы «платите» за мое внимание. Нет уж.
— Удачи с машиной, «принц».
Она накинула старую куртку и вышла в ночь, оставив его одного в пустом кафе с чужим термосом в руках, наполненным простой человеческой добротой, которой он не мог оценить.
Он нашел ее на следующий день. Он ждал у того же кафе, когда она заканчивала дневную смену.
— Я вернул твой термос. Спасибо.
Маша кивнула, принимая его, и хотела пройти мимо.
— Выходи за меня замуж, — сказал он вдруг, и слова прозвучали нелепо и громко в тихом переулке.
Она остановилась как вкопанная и посмотрела на него как на сумасшедшего.
— Что? Что ты сказал?
— Выходи за меня. Замуж. Это не шутка.
— Я серьезен. Это… своего рода сделка. Деловое предложение.
— Моя семья хочет женить меня на одной… девице. Я хочу их взбесить. Поставить на своем. Доказать, что я сам могу распоряжаться своей жизнью.
Он видел, как ее лицо меняется. От шока к недоверию, а потом к чему-то холодному, расчетливому, что вспыхнуло в глубине ее глаз.
— То есть, я — реквизит? «Простушка», которую ты выведешь в свет, чтобы позлить свою родню? Интересный ход.
— Я заплачу, — снова, как заклинание, произнес он. — Очень. Много. Ты даже представить не можешь, сколько.
— Ты сможешь уволиться отсюда. Купить себе квартиру. Машину. Все, что захочешь. Помочь своей семье.
Маша смотрела на него долго, очень долго. Егор думал, она сейчас врежет ему. Или снова рассмеется и уйдет. Но она сказала очень тихо, почти шепотом:
— Хорошо. Я согласна.
Егор моргнул, не веря своим ушам.
— Что? Вот так просто? Без торгов?
— Не просто, — ее глаза потемнели, став бездонными. — Но у меня… есть свои причины. Свои резоны.
— И свои условия.
— Во-первых, никаких денег мне вперед. Ни копейки.
— Во-вторых, все будет так, как я скажу. Свадьба, гости, все детали. Иначе — ищи другую… кассиршу для своего спектакля.
Это был не тот сценарий, который он писал в своей голове. Он хотел управлять ситуацией, шокировать родителей. А им, кажется, снова начали управлять. Но отступать было поздно. Азарт и обида били в висках.
— Хорошо, — сказал он, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — По рукам.
Две недели до свадьбы были чистым кошмаром для его родителей и сладким триумфом для Егора. Его родители, Кирилл и Алина, устроили Маше настоящий допрос с пристрастием. Они сидели в той же самой гостиной, где все началось.
— Итак, Маргарита… — процедила мать, с трудом скрывая брезгливость.
— Мария, — спокойно поправила Маша. Она была в простом платье, которое принесла с собой в пакете.
— Мария, да, — Алина скривила губы. — Где вы… работаете, собственно?
— В кафе. Официанткой. А раньше работала швеей на фабрике. «Заря». Вы, наверное, слышали.
Мать Егора скривилась, будто проглотила лимон.
— Швея… на фабрике «Заря». Интересно.
— Кирилл, ты это слышишь? — обратилась она к мужу.
Отец был мрачен, как туча.
— Я все слышу, Алина.
— Послушай, девочка, — он подался вперед, и его взгляд стал тяжелым и давящим. — Сколько?
— Сколько ты хочешь, чтобы исчезнуть из жизни моего сына? Назови цифру. Я заплачу. Сейчас.
Маша спокойно встретила его взгляд, не моргнув.
— Я ничего от вас не хочу, Кирилл… простите, не знаю вашего отчества. Ничего.
— Я люблю Егора. И мы женимся. Это наш общий выбор.
Это было частью их плана. «Говори, что любишь меня. Это взбесит их еще больше», — инструктировал ее Егор.
Но сейчас, глядя, как она произносит эти слова ровным, уверенным голосом, он почувствовал странный укол в сердце. Она говорила это слишком… убедительно.
— Любишь? — взвизгнула мать, теряя остатки самообладания. — Ты любишь его деньги! Его положение! Ты! Нищая! Швея!
— Да, — твердо сказала Маша, глядя ей прямо в глаза. — Именно поэтому. Потому что я нищая швея, которая любит вашего сына. А не его деньги.
— А теперь, если вы не против, нам нужно обсудить меню банкета. Егор сказал, я могу выбрать все сама. От закусок до десерта.
За неделю до свадьбы Егор повел ее на ужин с друзьями семьи. «Приучить к обществу», как он цинично это назвал про себя. Он с гордостью наблюдал, как она «путается» в вилках и смущается от незнакомых дорогих названий в меню.
— Не волнуйся, милая, — говорил он громко, чтобы все слышали. — Ты быстро привыкнешь. Это все мелочи.
Его друзья вежливо улыбались, а за их улыбками он читал ужас и недоумение. Это было восхитительно. Он не видел, как Маша, опустив глаза, на самом деле не смущалась. Она «сканировала» окружение. Она запоминала лица, улавливала невидимые связи, отмечала, кто с кем здоровается, кто кого боится. Она была не жертвой обстоятельств, она была разведчиком на вражеской территории, и каждый шаг был частью ее плана.
Банкетный зал был выбран самый дорогой и пафосный в городе. Родственники Зубовых сидели с каменными, непроницаемыми лицами. Семья «Светы», которую так хотели в невестки, тоже почтила мероприятие своим присутствием — из чистого злорадства, чтобы посмотреть на позор некогда влиятельного семейства. Маша была в простом, но элегантном белом платье без лишних украшений. Никаких бриллиантов, никакой вычурности. Егор был на пике своего триумфа. Он чувствовал, что победил систему. Он то и дело демонстративно целовал Машу в щеку, ловя ненавидящие, полные ужаса взгляды матери.
Настало время тостов. Первым, конечно, был отец. Кирилл поднял бокал с дорогим шампанским, его лицо было маской вежливости.
— Что ж. Семья — это… разное. Иногда это — правильный, взвешенный выбор. Иногда… — он многозначительно посмотрел на Машу, — это… ценный жизненный опыт. Опыт, который делает нас мудрее.
— Я желаю сыну… поскорее набраться этого самого ума. За молодых.
Зал вежливо, без энтузиазма поаплодировал. Напряжение можно было резать ножом. Маша сидела спокойная, с легкой, едва заметной улыбкой. Егор наклонился к ней.
— Молодцы, держатся. Сейчас будет мой тост, а потом мы можем…
— Нет, — тихо, но твердо сказала Маша, вставая. — Сейчас — мой.
Она взяла микрофон у ведущего, который замер в недоумении. Егор напрягся. Этого не было в их сценарии.
— Добрый вечер, — ее голос, усиленный динамиками, прозвучал на удивление чисто и твердо, заполнив собой весь зал. — Меня зовут Мария. И я… да, та самая швея с фабрики «Заря». Та самая, о которой вы, наверное, уже наслышаны.
Родственники Зубовых заерзали на местах. Мать Егора закрыла лицо рукой, ее плечи содрогнулись.
— Егор сказал вам правду. Он женился на мне, чтобы позлить вас. Чтобы доказать свою независимость. Он думает, что это его бунт. Его личное представление.
Егор побледнел. Что она делает?
— Маша, что ты несешь? Сядь! — прошипел он.
— А вы, Алина Геннадьевна, и вы, Кирилл… как-ваше-отчество… вы думаете, что я — нищая охотница за деньгами, удачно поймавшая золотую рыбку.
Она обвела зал тяжелым, изучающим взглядом, в котором читалась непоколебимая уверенность.
— Вы все ошибаетесь. Глубоко ошибаетесь.
— Я действительно работала на фабрике «Заря». И я очень хорошо помню вас, Алина Геннадьевна. Очень хорошо.
Мать Егора замерла, ее глаза расширились от ужаса.
— Я помню, как вы приезжали к нам в цех. Вы тогда были не Зубова. Вы были Алина… ну, скажем так, Петрова. Вы были нашим мастером. Нашим непосредственным начальником.
— И вы очень плакали, когда просили нас, простых швей, взять на себя вину за крупную недостачу. Умоляли.
Зал замер. Воцарилась мертвая тишина.
— Вы говорили, что вас посадят. Что у вас маленький ребенок на руках. Что муж вас бросил. И моя мать, Вера Ивановна, которая была нашим бригадиром, пожалела вас. Решила помочь.
— Она и еще три женщины подписали признание. За вас. Взяли вашу вину на себя.
Егор смотрел на свою мать. Ее лицо стало белым, как дорогая скатерть на столе. Она пыталась что-то сказать, но издавала только беззвучные звуки.
— Им дали по три года реального срока. Моя мать отсидела от звонка до звонка. Она вышла сломанной, больной женщиной.
— А вы, Алина Геннадьевна… вы вышли сухой из воды. И через год очень удачно вышли замуж за Кирилла Зубова. Вы удачно «потеряли» все старые документы и сменили фамилию. Начали новую жизнь.
Маша сделала шаг к столу родителей, и ее голос зазвучал громче, обвинительно.
— Я искала вас пятнадцать лет. Я искала справедливости для своей матери. А две недели назад ваш сын сам вошел в мое кафе. Сам предложил мне эту сделку.
Она улыбнулась, и в ее улыбке не было ни капли радости.
— Так что, это не Егор нашел меня, чтобы позлить вас. Это судьба дала мне в руки оружие, чтобы вас уничтожить. Чтобы вы почувствовали, каково это — когда рушится твой идеальный мирок.
— Банкет, кстати, оплачен с вашего совместного счета. Я лично проверила.
— И все гости, — она медленно кивнула в сторону «Светиных» родителей, — теперь знают, что новая фабрика Зубовых строится на ворованных деньгах и сломанных судьбах простых людей.
— Приятного вам аппетита.
Первой нарушила повисшую в зале гробовую пустоту Алина Геннадьевна. Она вскочила, опрокинув свой стул с грохотом.
— Ложь! — ее голос сорвался на визг. — Это все гнусная ложь! Клевета!
— Ты… ты дрянь! Охрана! Немедленно выведите эту… эту особу!
Но Маша не сдвинулась с места. Она спокойно, с холодным достоинством смотрела на женщину, чье лицо исказилось от ярости и животного страха.
— Ложь? — переспросила Маша, все еще держа микрофон. — Вы хотите, чтобы я прямо сейчас показала всем копии тех самых протоколов? Тех, где почерк моей матери стоит под признанием? И тех, где следователь закрывает дело против вас за «отсутствием улик»?
Кирилл Зубов медленно, как автомат, поднялся. Его лицо было темнее грозовой тучи.
Он смотрел не на Машу. Он смотрел на свою жену.
— Алина. Что… это… значит? — каждое слово он произносил с нечеловеческим усилием.
— Кирюша, милый, ты что, веришь ей? Этой… этой выскочке! Она лжет! Она просто хочет денег! Шантаж!
— Я отказалась от ваших денег, Кирилл, — холодно напомнила Маша. — Помните? В вашей гостиной. Я сказала, что выхожу за Егора по любви. И это была единственная правда в нашем спектакле.
В этот момент Степан Валерьевич, тот самый «Светин папаша» и несостоявшийся партнер, громко и демонстративно кашлянул. Он встал, поправил дорогой пиджак.
— Кирилл. Алина. Вечер… был, безусловно, незабываемым.
— Но нам, пожалуй, пора. Удачи вам. Со всем этим.
Он кивнул своей бледной жене и дочери, и они, подхватив сумочки, не глядя по сторонам, направились к выходу. Их уход стал сигналом для всех остальных. Зал, до этого замерший, пришел в движение. Гости, перешептываясь и бросая испуганные взгляды на Зубовых, спешили покинуть банкет. Никто не хотел оставаться свидетелем этого полного краха. Шум отодвигаемых стульев был похож на грохот обвала.
— Стой! — взревел Кирилл, обращаясь уже к гостям. — Куда вы?! Вернитесь!
Но его никто не слушал. Через две минуты в огромном, шикарно украшенном зале, заставленном нетронутой едой, остались только они. Родители. Егор. И Маша.
Егор все это время молчал, как парализованный. Он смотрел то на мать, бьющуюся в тихой истерике, то на отца, который, казалось, за эти минуты постарел на десять лет.
А потом он посмотрел на Машу. На свою жену.
— Ты… — прошептал он, и голос его был чужим. — Ты все знала. С самого начала.
— В кафе. Когда я вошел… это была не случайность для тебя?
— Нет, — покачала головой Маша. — Не тогда. Я не узнала тебя сразу.
— Я узнала, кто ты, на следующий день.
— Ты ушел, а на стойке остался твой зажим для денег. Золотой. С инициалами «Е.К.З.» — Егор Кириллович Зубов.
— Я нашла твои фотографии в интернете. И фотографию твоей матери. Рядом с тобой.
— И когда ты пришел на следующий день и предложил мне эту… «сделку»… я не могла поверить своей удаче.
— Ты поняла, что это шанс, — закончил он за нее, и его голос был пуст и безнадежен.
— Это был не просто шанс, Егор. Это была справедливость. Возмездие.
— И ты… ты спала со мной. Ты улыбалась мне. Ты делала вид, что… — он не мог подобрать слов.